Человек расшифрованный
Современная генетика обещает беспрецедентную возможность познания. Тело становится данными, жизнь — объектом анализа, а человек — все более точной моделью самого себя. Но означает ли это, что он становится понятнее? И что в нем по-прежнему ускользает от научного описания?
В основе выставки — человеческий опыт в новой картине мира, описанной технологиями и наукой. Генетика выступает здесь не только как тема, но и как метод. В работах художников генетический код осмысляется как язык, из морфологии которого вырастают новые гибридные формы; лабораторный жест уподобляется мифологическим ритуалам, а тело становится местом встречи естественного и синтетического.
Выставка не стремится дать исчерпывающие ответы или предложить единую позицию. Она приглашает зрителя пройти через пространство встречи научной картины мира и художественного воображения, чтобы самостоятельно ответить на вопросы, которые ставят художники.
Насколько научное знание способно определить нас? Можно ли свести человека к генетическому коду, данным или прогнозу? И что остается в зазоре между данными о человеке и его опытом быть собой?
Куратор: Анна Кирикова
Слушать
Ирина Короткая
— художница и исследовательница, работающая на пересечении искусства, науки и технологий. В своей практике исследует взаимодействие человека с техническими и научными средами, нестабильность систем восприятия и смещение позиции наблюдателя. Работает с водой, акустическими явлениями, алгоритмическими системами и лабораторными технологиями.
Сюжет работы основан на спекулятивном сценарии. После исчезновения человечества будущая цивилизация обнаруживает первый пригодный для анализа фрагмент ДНК человека. В ходе восстановления генетической последовательности в молекуле обнаруживается искусственно встроенная защита персональных данных, делающая её принципиально недоступной для прочтения.
Вертикальная структура инсталляции отсылает к лабораторным системам визуализации генетического материала, однако здесь — это образ непрерывного процесса чтения, лишённого возможности интерпретации. Световой отклик свидетельствует о существовании сигнала, но его смысл остается недоступным.
Работа задаёт парадоксальную перспективу: человек может быть расшифрован, но так и не прочитан — между записью и интерпретацией всегда существует дистанция.
Вертикальная структура инсталляции отсылает к лабораторным системам визуализации генетического материала, однако здесь — это образ непрерывного процесса чтения, лишённого возможности интерпретации. Световой отклик свидетельствует о существовании сигнала, но его смысл остается недоступным.
Работа задаёт парадоксальную перспективу: человек может быть расшифрован, но так и не прочитан — между записью и интерпретацией всегда существует дистанция.
Архив HS. Оп. 74. Д. А-1
Слушать
Дарья Клементьева
— в своей практике художница исследует бытие как шифр, который человек постоянно пытается разгадать через язык, символ, миф, текст. Важное место в работе Дарьи занимает обращение к литературному контексту и символическим структурам как к способам познания и интерпретации мира. Через свою практику проявляет иллюзорность мира, пытаясь прикоснуться к трансцендентному, сакральному, выйти по ту сторону видимого.
Работа представляет собой перевод в скульптурную форму первых строк «Божественной комедии» Данте:
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Этот текст созвучен современному моменту: биотехнологии открывают новые горизонты понимания и развития жизни, но одновременно ставят человека перед зоной неопределенности и этического выбора.
В работе текст преобразуется в условный генетический код, код — в алгоритм, алгоритм — в серию скульптурных тел. Текст превращен в систему команд, запускающих непредсказуемый процесс формообразования.
Реликварий в работе служит метафорой хранилища возможных прочтений кода, а каждая скульптура — одной из версии смысла, зафиксированного в форме. Тело человека в этом ряду предстает как одна из реализованных вариаций множества генетических потенциалов — результат конкретного «прочтения» записи.
«Лимб», первый круг Ада у Данте, где пребывают праведные нехристиане, становится символом порога — промежутка между словом и материей, замыслом и воплощением, наследованием и изменением. Здесь форма ещё не застывает и потому хранит память о множестве нереализованных возможностей, показывая тело не как финальную сущность, а как временную материализацию одного из вариантов кода.
Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Этот текст созвучен современному моменту: биотехнологии открывают новые горизонты понимания и развития жизни, но одновременно ставят человека перед зоной неопределенности и этического выбора.
В работе текст преобразуется в условный генетический код, код — в алгоритм, алгоритм — в серию скульптурных тел. Текст превращен в систему команд, запускающих непредсказуемый процесс формообразования.
Реликварий в работе служит метафорой хранилища возможных прочтений кода, а каждая скульптура — одной из версии смысла, зафиксированного в форме. Тело человека в этом ряду предстает как одна из реализованных вариаций множества генетических потенциалов — результат конкретного «прочтения» записи.
«Лимб», первый круг Ада у Данте, где пребывают праведные нехристиане, становится символом порога — промежутка между словом и материей, замыслом и воплощением, наследованием и изменением. Здесь форма ещё не застывает и потому хранит память о множестве нереализованных возможностей, показывая тело не как финальную сущность, а как временную материализацию одного из вариантов кода.
Реликварий Лимба
Слушать
Angel Danger
— междисциплинарный художник. В центре профессионального интереса — исследование навязчивых и компульсивных практик, через которые психическое и социальное проявляются как повторяемые формы ритуального поведения. Основные направления работы включают анализ механизмов биовласти и некрополитики, распределяющих видимость, уязвимость и исключение тел. Художественный интерес сосредоточен на состояниях распада идентичности, забвении, утраты контроля, перехода между жизнью и посмертным присутствием, а также на культурных формах организации смерти.
Отправная точка проекта — референсный геном человека — эталонная последовательность, собранная из фрагментов ДНК множества доноров, с которой сравнивают индивидуальные геномы для поиска отличий от «нормы». Не принадлежа ни одному человеку, он существует как модель идеального генома и рассматривается в проекте как хонтологический феномен: задавая норму и формируя представления о человеке, он никогда не существовал в реальности и не имел физического воплощения.
Первое изображение — фенотипическая реконструкция этого несуществующего «субъекта». Это прогноз внешности, построенный по генетическим данным, в этом случае — на основе опубликованных исследований связи генетических вариантов с морфологическими и пигментационными признаками. Два последующих изображения — фенотипическая реконструкция внешности по геному и реальная фотография автора.
Визуально работа обращается к эстетике научной документации, где лицо предстает результатом вычисления, классификации и анализа данных. Тем самым автор выявляет разрыв между телом и его вычислительной моделью и иисследует границы представления человека как набора генетической информации.
Первое изображение — фенотипическая реконструкция этого несуществующего «субъекта». Это прогноз внешности, построенный по генетическим данным, в этом случае — на основе опубликованных исследований связи генетических вариантов с морфологическими и пигментационными признаками. Два последующих изображения — фенотипическая реконструкция внешности по геному и реальная фотография автора.
Визуально работа обращается к эстетике научной документации, где лицо предстает результатом вычисления, классификации и анализа данных. Тем самым автор выявляет разрыв между телом и его вычислительной моделью и иисследует границы представления человека как набора генетической информации.
Фенотипическая реконструкция
Слушать
Ваня Репкин
— исследует личные переживания как точку сборки коллективных страхов. В своих работах художник обращается к живописи, скульптуре и инсталляции, сочетая анатомические мотивы с абстракцией. Произведения Вани — это приглашение задержаться, всмотреться в свою тень, в невидимые «дома» на спине зверя, в то, что пылает внутри, даже если внешнее остается статичным, — в надежде, что зритель узнает в этих формах собственные ещё неозвученные истории.
Для расшифровки ДНК учёные разрушают клетку, в которой она находится, чтобы добраться до информации; разрушение здесь предстает не концом, а условием нового появления. Эта идея перекликается с мифом об Имире из древнеисландского эпоса «Старшая Эдда»: убийство первого живого существа, великана, даёт материю для сотворения мира: из плоти — земля, из костей — горы. Разрушение как акт творения становится основной метафорой инсталляции.
В центре — восковой параллелепипед‑реликварий с фрагментом керамического позвоночника, чей символический ряд тянется от того же мифа об Имире до шаманских представлений о позвоночнике как «Мировом древе» или оси, соединяющей миры. Межпозвоночные углубления заполнены семенами: при активации датчика движения инфракрасные лампы нагревают воск, он плавится и семена прорастают — жизнь рождается через распад формы.
Образ башни вырастает из идеи вертикального реликвария, где накоплен материал для нового мира. Башня здесь одновременно убежище знания и место трансформации: чтобы увидеть внутреннее, нужно разрушить внешнее. Проект показывает универсальный принцип: разрущение — это не конец, а шанс на обновление, переосмысление и рождение новых перспектив в науке и жизни.
В центре — восковой параллелепипед‑реликварий с фрагментом керамического позвоночника, чей символический ряд тянется от того же мифа об Имире до шаманских представлений о позвоночнике как «Мировом древе» или оси, соединяющей миры. Межпозвоночные углубления заполнены семенами: при активации датчика движения инфракрасные лампы нагревают воск, он плавится и семена прорастают — жизнь рождается через распад формы.
Образ башни вырастает из идеи вертикального реликвария, где накоплен материал для нового мира. Башня здесь одновременно убежище знания и место трансформации: чтобы увидеть внутреннее, нужно разрушить внешнее. Проект показывает универсальный принцип: разрущение — это не конец, а шанс на обновление, переосмысление и рождение новых перспектив в науке и жизни.
Башня/Turris
Слушать
Кира Шилина
— экспериментирует с трансформационными свойствами материалов в живописи, графике и объектах. В своих работах обращается к океаническому чувству единства со всем живым, напоминая об аналоговой природе человека. Анализирует память человека и память природы через эволюционную преемственность.
Работа имитирует научную статью о железо-галловых чернилах — материале, который является продуктом совынашивания: оса-орехотворка и дуб черешчатый совместно производят галл, из которого на протяжении тысячелетия человечество извлекало танины для изготовления чернил. Текст написан тем же веществом, о котором повествует.
Железо-галловые чернила — носитель культурной памяти, но написанный ими текст, в соответствии с законами текущей информационной эпохи, вспенивается и распадается, так и не успев проявиться.
Проект исследует совынашивание как модель «номадической сборки» в понимании философа-постгуманиста Рози Брайдотти — то есть беременность не локализована в одном теле на всех этапах и не принадлежит одному субъекту. Современные вспомогательные репродуктивные технологии, в которых задействован целый ряд людей, инструментов и документов, служат таким примером. Работа художницы обращает внимание на временный узел связей между человеческим и нечеловеческим, биологическим и техническим, материальным и символическим. Тело в этих случаях становится средой, а не субъектом воспроизводства.
Железо-галловые чернила — носитель культурной памяти, но написанный ими текст, в соответствии с законами текущей информационной эпохи, вспенивается и распадается, так и не успев проявиться.
Проект исследует совынашивание как модель «номадической сборки» в понимании философа-постгуманиста Рози Брайдотти — то есть беременность не локализована в одном теле на всех этапах и не принадлежит одному субъекту. Современные вспомогательные репродуктивные технологии, в которых задействован целый ряд людей, инструментов и документов, служат таким примером. Работа художницы обращает внимание на временный узел связей между человеческим и нечеловеческим, биологическим и техническим, материальным и символическим. Тело в этих случаях становится средой, а не субъектом воспроизводства.
Совынашивание
Слушать
Мария Высотская
— в своей художественной практике обращается к теме деформации, через которую говорит о личной и коллективной памяти, теле, социальных процессах и уязвимости. Для художницы это метод выразить экзистенциальную тревогу в мире, где границы стираются. Работает на пересечении идей спекулятивного реализма, постгуманизма и материальной семиотики.
Автор работает с идеей бриколажа: создание живой формы в процессе эволюции как композиции из доступных фрагментов, где «монструозность» становится механизмом преобразования.
Работа приглашает переосмыслить границы нормальности и эволюционной ценности. Достаточно вспомнить, что человеческие легкие развились из плавательных пузырей рыб через механизм экзаптации (смены функций). Пульсация здесь — ритм жизни и сборки, чередование синтеза и распада, из которых возникают все новые конфигурации организмов. Объект ставит под вопрос антропоцентрические представления о человеке как однородной сущности и приглашает перосмыслить границы «нормальности»: мутации и гибридность не сбой, а источник адаптации и новых форм жизни.
Работа приглашает переосмыслить границы нормальности и эволюционной ценности. Достаточно вспомнить, что человеческие легкие развились из плавательных пузырей рыб через механизм экзаптации (смены функций). Пульсация здесь — ритм жизни и сборки, чередование синтеза и распада, из которых возникают все новые конфигурации организмов. Объект ставит под вопрос антропоцентрические представления о человеке как однородной сущности и приглашает перосмыслить границы «нормальности»: мутации и гибридность не сбой, а источник адаптации и новых форм жизни.
Пульсация
Слушать
Елена Филаретова
— в своих работах изучает возможности мозга и индивидуальной рефлексии зрителя, исследует тему визуальной парейдолии — процесса, при котором человек видит знакомые образы и лица в случайных или неструктурированных визуальных стимулах.
Проект — автопортрет, созданный за 30 дней методом наслоения: каждое новое изображение пишется непокрывными красками, так что в финале видны следы предыдущих версий. Техника делает видимым сам процесс изменения — прошлое остаётся в теле образа и не исчезает.
Наслаивание стало метафорой жизни: сегодняшний облик не отменяет вчерашний, а дополняет его; идентичность собирается из последовательных слоёв, а не формируется одномоментно. Как и в генетике, мутации не аномальны — они происходят и двигают процесс эволюции.
Фактура и цвет здесь важнее портретной точности: мерцающая пластика лица оставляет пустоты, которые зритель достраивает по собственной памяти и опыту. Портрет формируется в соавторстве между художником и смотрящим и хранит как слои индивидуального опыта автора, так и визуальной памяти и воспоминаний зрителя — множественное прочтение одной личности создает многоликость ее идентичности.
Наслаивание стало метафорой жизни: сегодняшний облик не отменяет вчерашний, а дополняет его; идентичность собирается из последовательных слоёв, а не формируется одномоментно. Как и в генетике, мутации не аномальны — они происходят и двигают процесс эволюции.
Фактура и цвет здесь важнее портретной точности: мерцающая пластика лица оставляет пустоты, которые зритель достраивает по собственной памяти и опыту. Портрет формируется в соавторстве между художником и смотрящим и хранит как слои индивидуального опыта автора, так и визуальной памяти и воспоминаний зрителя — множественное прочтение одной личности создает многоликость ее идентичности.
Янус
Слушать
Хекуба Шанро
— в своей практике исследует влияние интернет-среды на человека, рассматривая, как она внедряется в социальные структуры, меняет восприятие себя, мира, реальности и времени, а также как создает и пересобирает форму и суть понятия «лайфстайл». Работает с найденными объектами: товарами из магазинов и продукцией с маркетплейсов.
Человечество стремительно создает все новые технологии, но не успевает перестраивать под них социальные и этические модели. Разные системы — биологические, технологические, цифровые, урбанистические — развиваются в собственных ритмах и редко совпадают. Возникает единая, но внутренне рассинхронизированная сеть, где части влияют друг на друга, однако целостная картина ускользает. В этой хаотичной структуре трудно ориентироваться и определить свое место; задача художницы — уловить скрытый ритм и найти образ целого.
Так родилась «карта» из элементов разных систем: рентгенограмм ДНК, схем клеток и тканей, городских планов и компьютерных плат. Разрозненные фрагменты пересобраны в гибридные формы, где ритм задают переходы, паузы, сжатые и растянутые области, превращая хаос в структуру с порядком и перспективой.
Текст в работе — внутренний монолог художницы: поиск человеческого в сложной системе становится попыткой услышать собственный голос.
Так родилась «карта» из элементов разных систем: рентгенограмм ДНК, схем клеток и тканей, городских планов и компьютерных плат. Разрозненные фрагменты пересобраны в гибридные формы, где ритм задают переходы, паузы, сжатые и растянутые области, превращая хаос в структуру с порядком и перспективой.
Текст в работе — внутренний монолог художницы: поиск человеческого в сложной системе становится попыткой услышать собственный голос.
Система рассинхронизации
Слушать
Ольга Айдина
— практика художницы балансирует на грани между материальным и эфемерным — между тем, что конкретно и осязаемо, и тем, что озадачивает нас и оставляет в сомнениях. Металл или глина обладают непоколебимой уверенностью и устойчивостью, тогда как звук вечно ускользает.
Инсталляция состоит из антропоморфных объектов: латунных пластин на стальных прутьях с отпечатками фрагментов тела художницы, нанесёнными кожным жиром и проявленными патиной. Конструкция лишена жёсткой фиксации, объекты раскачиваются от потоков воздуха и издают звон.
Автор использует собственные биологические данные как исходный код автономной системы. Звуковая и кинетическая активность «леса» становится результатом действий гибрида, который использует человеческие данные как основу для поддержания собственной жизни.
Синтетические живые формы обычно воспринимаются как подчинённый человеку инструмент. Однако «Цветущий лес» фиксирует момент, когда результат технологического синтеза становится равным создателю и начинает «звучать» без разрешения. Тем самым работа ставит вопрос о неизбежности сосуществования и нашей готовности признать за искусственно созданной формой субъектности право на собственный голос.
Автор использует собственные биологические данные как исходный код автономной системы. Звуковая и кинетическая активность «леса» становится результатом действий гибрида, который использует человеческие данные как основу для поддержания собственной жизни.
Синтетические живые формы обычно воспринимаются как подчинённый человеку инструмент. Однако «Цветущий лес» фиксирует момент, когда результат технологического синтеза становится равным создателю и начинает «звучать» без разрешения. Тем самым работа ставит вопрос о неизбежности сосуществования и нашей готовности признать за искусственно созданной формой субъектности право на собственный голос.
Цветущий лес
Слушать
Сабина Байсарова
— работает с памятью как с нестабильной и уязвимой средой. Её интересует момент, когда попытка чтения — личной истории, следа, документа или тела — не приводит к целостному знанию. Сбой, ошибка, непонимание и неполнота становятся не препятствием, а материалом работы. В этом проекте та же логика переносится на генетические данные: они дают важную информацию о человеке, но не совпадают с самим человеком.
Автор рассматривает генетические данные как «зеркало», обещающее правду, но говорящее на языке вероятностей: оно не показывает человека напрямую, а создает технического двойника — фигуру, собранную из предрасположенностей, рисков и возможных исходов.
Этот двойник будто знает о человеке то, что ещё не пережито им самим; в нём чувствуется фатальность: вероятность начинает выглядеть как уже написанный сценарий, ожидающий воплощения. Художницу интересует не точность этих данных, а разрыв между их описанием и опытом живого присутствия.
Для усиления контраста автор помещает в пространство прихожей точные, но хрупкие копии повседневных предметов — ключи, расчёски, перчатки, флакон духов. Они не функциональны, но обозначают привычные следы движения, через которые тело подтверждает своё присутствие.
Рядом — замутнённое зеркало, сохраняющее жест узнавания, но не дающее четкого отражения. Человек оказывается между призрачными «двойниками» вещей и собственным отражением, в котором невозможно полностью совпасть с собой.
Этот двойник будто знает о человеке то, что ещё не пережито им самим; в нём чувствуется фатальность: вероятность начинает выглядеть как уже написанный сценарий, ожидающий воплощения. Художницу интересует не точность этих данных, а разрыв между их описанием и опытом живого присутствия.
Для усиления контраста автор помещает в пространство прихожей точные, но хрупкие копии повседневных предметов — ключи, расчёски, перчатки, флакон духов. Они не функциональны, но обозначают привычные следы движения, через которые тело подтверждает своё присутствие.
Рядом — замутнённое зеркало, сохраняющее жест узнавания, но не дающее четкого отражения. Человек оказывается между призрачными «двойниками» вещей и собственным отражением, в котором невозможно полностью совпасть с собой.
Свет мой, зеркальце! Скажи, да всю правду доложи
Слушать
Лия Аширова
— художественная практика основана на исследовании тела как нестабильной и проницаемой среды, в которой фиксируются невидимые процессы — биологические, технологические и социальные. Медицинский бэкграунд Лии определяет способ, которым она смотрит на тело: как на систему, среду и процесс, а не как на фиксированную форму.
Проект исследует утрату через метафору инкапсуляции — процесса, при котором травматический опыт не исчезает, а постепенно покрывается новыми слоями интерпретаций: воспоминаниями, предметами, фотографиями, ритуалами и архивами.
Так, жемчуг, полученный автором в наследство, выступает ключевым образом: как моллюск окутывает чужеродное тело перламутром, так и на месте утраты постепенно нарастают новые оболочки из воспоминаний.
Автор использует генетику как язык наследования, объединяя фрагменты собственного ДНК и ДНК устрицы Pinctada maxima, чтобы создать визуальную межвидовую форму — спекуляцию о возможной связи между человеческим и нечеловеческим и о том, как память и утрата трансформируются на биологическом и символическом уровнях.
Инсталляция материализует проекцию памяти и слои между первоначальным переживанием утраты и последующим воспоминанием о ней. Полупрозрачные вуали, рассеивающие изображение, и отголоски звуков, в которых угадывается колыбельная, создают промежуточное пространство между эмоцией и ее невыразимостью на языке данных.
Так, жемчуг, полученный автором в наследство, выступает ключевым образом: как моллюск окутывает чужеродное тело перламутром, так и на месте утраты постепенно нарастают новые оболочки из воспоминаний.
Автор использует генетику как язык наследования, объединяя фрагменты собственного ДНК и ДНК устрицы Pinctada maxima, чтобы создать визуальную межвидовую форму — спекуляцию о возможной связи между человеческим и нечеловеческим и о том, как память и утрата трансформируются на биологическом и символическом уровнях.
Инсталляция материализует проекцию памяти и слои между первоначальным переживанием утраты и последующим воспоминанием о ней. Полупрозрачные вуали, рассеивающие изображение, и отголоски звуков, в которых угадывается колыбельная, создают промежуточное пространство между эмоцией и ее невыразимостью на языке данных.
Инкапсуляция
Слушать
Маргарита Журавлева
— в своей практике обращается к темам познания, времени, смерти, памяти через призму бытовых, неприметных вещей, событий, через упрощение и намеки. Размышляет о сущности объектов, о человеческом восприятии действительности и его искажении. Художнице интересно рассматривать, как такие вечные категории отражаются в совершенно обыденных вещах.
Работа исследует пыль одновременно как след навсегда исчезнувшего и как действующий субъект: универсальную материю, стирающую различия, — промежуточное состояние между формами, из которого может возникнуть новое бытие.
В спекулятивном сценарии автора, пыль — непреднамеренный архив, содержащий фрагменты ДНК множества разных организмов, из которых может возникнуть новая мутировавшая жизнь. Отголоски привычных звуков, таких как прогноз погоды или шум улицы, напоминают об ушедшей в небытие цивилизации и одновременно заявляют о возможности спонтанного зарождения новых форм из универсальной материи пыли.
В спекулятивном сценарии автора, пыль — непреднамеренный архив, содержащий фрагменты ДНК множества разных организмов, из которых может возникнуть новая мутировавшая жизнь. Отголоски привычных звуков, таких как прогноз погоды или шум улицы, напоминают об ушедшей в небытие цивилизации и одновременно заявляют о возможности спонтанного зарождения новых форм из универсальной материи пыли.
Без носителя
Слушать