13 мировых художниц, без которых невозможно понять историю искусства

Разбираем, как великие художницы XX—XXI века изменили
язык искусства и наш взгляд на него

Разбираем, как великие художницы XX—XXI вв.ека изменили язык искусства и наш взгляд на него

В учебниках история искусства часто выглядит стройнее, чем была на самом деле. Одни имена повторяются из главы в главу, другие появляются как исключения: мексиканская художница с монобровью, японка в горошек, перформерка, которая «что-то делала со своим телом». Но проблема не в том, что женщин в искусстве было мало. Проблема в том, как долго их работы рассматривали отдельно от большого канона. В этом материале — 13 художниц, без которых разговор о современном и новейшем искусстве будет неполным.

Разбираемся, как Фрида Кало превратила портрет в политическое высказывание, почему Синди Шерман до сих пор помогает читать визуальную культуру, что Марина Абрамович сделала с перформансом — и как эти разные практики продолжают менять наше представление об искусстве сегодня.

Фрида Кало

Автопортрет с терновым ожерельем и колибри / wikipedia.org. «Сон (Кровать)» / wikipedia.org

Фриду Кало легко потерять за бесконечными постерами, косметическими коллаборациями и цветочными венками. Но за образом иконы стоит художница, которая сделала автопортрет способом говорить о боли, национальной идентичности, любви, зависимости и физической уязвимости без сантимента.

После аварии в 18 лет Кало пережила десятки операций и долгие месяцы неподвижности. Зеркало над кроватью стало фактически началом ее главного художественного инструмента: собственного лица и тела. В «Сломанной колонне» позвоночник превращается в треснувшую античную опору, кожа покрыта гвоздями, а слезы не отменяют фронтального, почти вызывающего взгляда. В «Двух Фридах» личная драма становится разговором о разрыве между европейской и мексиканской идентичностью.

Кало разобрала собственную биографию на символы и собрала из них язык, в котором личная боль стала частью разговора о политике, культуре и теле. А в 2025 году ее работа «Сон (Кровать)» была продана на Sotheby’s за $54,7 млн, установив новый аукционный рекорд для произведения женщины-художницы.

Джорджия О’Кифф

Джорджия О’Кифф / Getty Images. «Дурман» / artchive.ru

О’Кифф часто вспоминают через огромные цветы, но сводить ее к ботанике примерно так же странно, как сводить Малевича к квадрату. Она взяла мотивы американского пейзажа — цветы, кости, пустыни Нью-Мексико, небо, сухой свет — и превратила их в самостоятельный язык модернизма. Ее цветы написаны так близко, что перестают быть натюрмортами: плоскости, складки, цветовые поля, выверенное напряжение формы. То же происходит с пустынями и черепами животных: О’Кифф не иллюстрирует американский Юго-Запад, а собирает из него собственную абстрактную систему.

В 1946 году MoMA устроил ее ретроспективу — редчайший для того времени жест признания художницы. А в 2014-м Jimson Weed/White Flower No. 1 ушла на Sotheby’s за $44,4 млн и почти десятилетие удерживала рекорд для работ женщин-художниц.

Луиза Буржуа

Луиза Буржуа / christopherfarr.com. «Паук» / garagemca.org

Луиза Буржуа получила большую музейную видимость поздно: ретроспектива в MoMA прошла в 1982 году, когда ей было уже за 70. Но именно это позднее признание хорошо показывает, как странно работает канон: художница десятилетиями создавала один из самых мощных языков скульптуры XX века, прежде чем институции окончательно поняли, с кем имеют дело.

Ее искусство выросло из семейной травмы, но не превратилось в исповедь. Буржуа строит психологические пространства: клетки, подвешенные тела, фрагменты тканей. В серии Femme Maison женское тело буквально срастается с домом, а в «Разрушении отца» семейная история превращается в мифологическую сцену насилия и возмездия.

Самый узнаваемый ее образ — гигантский паук Maman, посвященный матери-ткачихе. В 2000 году Буржуа создала Maman и инсталляцию I Do, I Undo, I Redo для открытия Турбинного зала Tate Modern. Так личная память стала монументальной архитектурой!

Яеи Кусама

Яеи Кусама / Jeremy Sutton-Hibbert. Рекламная кампания Louis Vuitton x Yayoi Kusama / Louis Vuitton

Кусама — редкий случай художницы, чей визуальный язык стал массово узнаваемым, но не потерял внутренней тревоги. Горошек, зеркальные комнаты, бесконечные сети, тыквы — сегодня это часть глобальной музейной и модной экономики. Но начиналось все не с декоративности, а с попытки дать форму галлюцинациям и ощущению растворения себя в мире.

В Нью-Йорке 1960-х Кусама устраивала хеппенинги, работала с повтором, телесностью, сексуальностью, серийностью (рядом с минимализмом и поп-артом, но не растворяясь в них). Ее Infinity Mirror Rooms стали почти идеальной метафорой современного зрительского опыта: мы приходим в музей, чтобы исчезнуть в отражениях, и одновременно получаем самую фотографируемую картинку.

В 2024—2025 годах выставка Кусамы в Национальной галерее Виктории в Мельбурне собрала 570 537 посетителей и стала самой посещаемой билетной выставкой в истории музея. В этом и парадокс Кусамы: ее искусство выросло из очень личного опыта тревоги и галлюцинаций, а стало одним из самых узнаваемых визуальных языков массовой культуры.

Марина Абрамович

Марина Абрамович / artchive.ru. Момент перформанса «Отношения во времени» / moore.edu

Абрамович превратила перформанс из маргинальной практики в музейный блокбастер, но цена этой трансформации всегда была телесной. В «Ритме 0» 1974 года она шесть часов стояла перед зрителями, разрешив им делать с ней что угодно с помощью 72 предметов. Перформанс быстро перешел из формата эксперимента в проверку того, как далеко может зайти публика, если художник снимает с нее привычные ограничения.

В Balkan Baroque, за который Абрамович получила «Золотого льва» Венецианской биеннале в 1997 году, она несколько дней отмывала окровавленные кости, превращая память о войне в тяжелый, физически невыносимый ритуал. В 2010-м The Artist Is Present в MoMA сделал неподвижное сидение напротив зрителя событием массовой культуры. Ее искусство держится на простом и жестком вопросе: что происходит, когда художник перестает изображать и начинает выдерживать?

Как личный опыт превращается в художественный метод и почему тело может быть медиумом, разбирают на программе MSCA «Современное искусство». Это курс для тех, кто хочет понимать, как устроены художественные практики последних десятилетий: от перформанса и инсталляции до работы с контекстом, зрителем и институциями.

Синди Шерман

Синди Шерман / Getty Images. «Без названия №96» / znyata.com

Синди Шерман снимает себя всю жизнь, но почти никогда не делает автопортреты (принципиальная разница!). В ее фотографиях нет «настоящей Синди», которую нужно разгадать — есть набор ролей, поз, жанров, масок, культурных ожиданий. Серия Untitled Film Stills, начатая в 1977 году, выглядит как архив кадров из несуществующих фильмов: домохозяйка, старлетка, беглянка, девушка в городе, женщина в интерьере. Все роли знакомы, потому что массовая культура уже научила нас их считывать, Шерман только показывает механизм.

Ее работа важна для искусства, фотографии, моды и визуальной культуры в целом: она доказала, что идентичность не дана заранее, а производится через изображение. Костюм, ракурс, жест, взгляд — и вот перед нами уже «женщина определенного типа». Вопрос только в том, кто этот тип придумал.

Барбара Крюгер

Барбара Крюгер / wikiart.org. Плакат I shop therefore I am / Getty Images

Крюгер начинала в журнальном дизайне и отлично понимала, как изображение продает, убеждает и дисциплинирует. В искусстве она использовала те же инструменты, но развернула их против самой системы потребления. Черно-белая фотография, красная плашка, белый рубленый текст — ее работы узнаются мгновенно. I shop therefore I am стала одной из главных формул позднего капитализма задолго до того, как вообще появился разговор об идентичности как потребительском проекте.

Крюгер говорит коротко, резко, почти рекламно. Но вместо желания купить она вызывает подозрение: кто говорит со мной? почему именно так? кто получает власть через эти слова? В эпоху бесконечных экранов ее метод только усилился. Поэтому работы Крюгер не выглядят архивом 1980-х — они слишком хорошо совпали с нашим временем, где каждый экран что-то продает, требует, обещает или обвиняет.

Кара Уокер

Кара Уокер / artkoreatv.com. «Тонкость или чудесный сахарный малыш» / tripandtrep.com

Кара Уокер взяла технику бумажного силуэта (внешне изящную и салонную) и сделала из нее инструмент разговора о рабстве, расовом насилии и исторической памяти США. На расстоянии ее черные фигуры на белой стене могут показаться декоративными, а вблизи становится ясно: внутри этой красоты разворачиваются сцены, от которых невозможно отвести взгляд.

В 27 лет Уокер получила стипендию Мак-Артура, став одной из самых молодых лауреаток. В 2014 году она создала A Subtlety на заброшенном сахарном заводе Domino в Бруклине: огромную покрытую сахаром фигуру сфинкса, обращенную к истории колониальной торговли, рабского труда и сладости как формы насилия. Проект Creative Time собрал около 140 тысяч посетителей. Уокер работает с историей так, чтобы она не превращалась в музейную дистанцию. Ее силуэты возвращают нас к тому, что обычно прячется за словами «прошлое», «наследие» и «колониальная память».

Берлинде де Брюйкере

Берлинде де Брюйкере / Getty Images. Инсталляция In Flanders Fields / antwerpsomagazine.wordpress.com

Скульптуры Берлинде де Брюйкере трудно назвать приятными (и именно в этом их сила!). Она работает с воском, деревом, шкурами, тканью, создавая тела, которые будто находятся между человеком, животным, раной и религиозным образом. Ее детство в семье мясника часто вспоминают как биографический ключ, но у де Брюйкере важнее не шок, а сострадание. Мертвые лошади, искривленные фигуры, восковые поверхности, похожие на кожу. И это не хоррор, а разговор о хрупкости тела и том, как культура веками училась смотреть на страдание.

В 2013 году она представляла Бельгию на Венецианской биеннале с Kreupelhout — Cripplewood, созданным в диалоге с Дж. М. Кутзее: огромным упавшим вязом из воска, дерева и ткани, похожим одновременно на дерево, тело и святого Себастьяна.

Патриция Пиччинини

Патриция Пиччинини / montalto.com. The Young Family / artsandculture.google.com

Пиччинини создает существ, к которым сначала страшно подойти, а потом неожиданно трудно остаться равнодушным. Ее гиперреалистичные гибриды — полулюди, полуживотные, полупродукты биотехнологического будущего — находятся на границе отвращения и нежности. The Young Family, показанная в австралийском павильоне Венецианской биеннале в 2003 году, изображает мутантное материнское тело, кормящее детенышей. Сцена тревожная, но устроена не как страшилка о генной инженерии. Пиччинини интересует другой вопрос: если мы уже способны создавать новые формы жизни, способны ли мы отвечать за них этически?

Ее искусство работает именно в этом переходе: сначала зритель видит монстра, потом — живое существо, которому можно сочувствовать. И этот сдвиг важнее любой технологической фантастики!

Дженни Савиль

Дженни Савиль / theartnewspaper.ru. «Анатомия живописи» / National Portrait Gallery

В 1990-е, когда концептуальное искусство уверенно доминировало, Дженни Савиль вернула фигуративной живописи неприличную физическую мощь. Ее огромные тела давят масштабом, кожей, складками, хирургическими метками, мясистостью краски. Дипломная работа Propped — автопортрет обнаженной художницы с цитатами Люс Иригарей поверх тела — в 2018 году была продана за $12,4 млн и тогда установила рекорд для живущей художницы. Но важнее рынка здесь другое: Савиль показала женское тело не как объект взгляда, а как поле борьбы между историей живописи, медициной, феминистской теорией и личным опытом.

В 2025 году Национальная портретная галерея в Лондоне открыла Jenny Saville: The Anatomy of Painting — крупнейшую музейную выставку художницы в Великобритании. Очень точное название: у Савиль анатомия есть как у тела, так и у самой живописи.

Если после Савиль хочется пересобрать собственное представление о живописи, у MSCA есть программы «Современная живопись» и «Современная живопись (онлайн)» — как раз про то, что происходит с холстом, цветом и пространством сегодня.

Жюли Мехрету

Жюли Мехрету / entreetoblackparis.com. 27-метровая фреска для вестибюля Goldman Sachs на Манхэттене / stanleysclai.com

Жюли Мехрету пишет абстракции, в которых чувствуется шум современной истории. Ее полотна похожи на карты, архитектурные чертежи, следы миграций, протестов, городских катастроф и политических столкновений, наложенные друг на друга до состояния почти физической плотности. Она родилась в Аддис-Абебе, в детстве переехала в США и сделала опыт перемещения частью художественного метода. В ее работах нет одного стабильного центра: линии разлетаются, слои конфликтуют, пространство будто собирается и рушится одновременно. Это абстракция после глобализации — нервная, многослойная, перегруженная информацией.

В 2023 году Walkers With the Dawn and Morning была продана на Sotheby’s за $10,7 млн, установив новый рекорд для художника африканского происхождения на аукционе. Но рыночный рекорд здесь лишь подтверждает то, что и так видно: Мехрету дала современной абстракции язык политической скорости.

Катарина Гроссе

Катарина Гроссе / photographed by Oliver Mark. Проект It Wasn't Us / katharinagrosse.com

Гроссе перепридумала живопись, лишив ее привычного холста. Краска может лечь на стену, пол, ткань, землю, фасад, скульптурный объект, железнодорожный мост, выставочный зал целиком. Она работает промышленным распылителем, создавая цветовые среды, в которые зритель входит телом. В It Wasn’t Us в Hamburger Bahnhof краска захватывала историческое пространство бывшего вокзала; в проектах для Fondation Louis Vuitton и других институций живопись превращалась в архитектурное событие.

После Гроссе спор о том, где заканчивается живопись, звучит уже не так уверенно. Краска может занимать зал, фасад, землю, ткань, воздух между зрителем и стеной — и все это остается живописным жестом.

Хотите понять, с чего начать путь в современном искусстве?

Посмотрите программы, лекции и события Московской школы современного искусства!